Войти на сайт | Регистрация
При поддержке Управления делами Московской Патриархии

Регент Людмила Стальская: Храм для меня – это всё

14.10.2016

2ё.JPG

Традиции церковного пения не передаются с помощью даже самых умных книжек. Одним из носителей этих традиций является московский регент Людмила Стальская, певшая в свое время на клиросе вместе с певчими из разоренных во время гонений храмов. Почему для церковного хора самое главное – не ноты, как влияет архитектура на репертуар, о вреде «бесплотного» пения и о том, почему регенту важно встретить «своего» батюшку, Людмила Георгиевна рассказала в интервью порталу «Приходы».


Людмила Георгиевна, после окончания училища при Московской консерватории, несмотря на начало хрущевских гонений, Вы сразу выбрали клирос, где и остались служить на долгие годы. Как это произошло?

– Мерзляковское училище я окончила в 1957 году, и как раз наступили хрущевские времена. Поэтому дальше мне нужно было выбирать: либо я пою в храме, либо иду дальше учиться или работать. Выбрала Церковь, потому что очень любила храм, ведь я пела на клиросе с четырнадцати лет. Сначала в храме Петра и Павла в Лефортове, он был ближайший к моему дому и не закрывался. В моей жизни этот храм сыграл особую роль: здесь меня крестили, здесь служил мой первый духовник, здесь мне позже предстояло регентовать.

Во время учебы скрывала, конечно, от педагогов, что хожу в храм, хотя студенты знали. Мой папа был военный, и о Церкви он даже слышать не мог, хотя сам когда-то пел на клиросе. Он даже не знал, что меня крестили. Я ведь родилась в 1936 году, моя сестра – в 38-м, все боялись сталинских репрессий, и о храме речи быть не могло. Но мама была верующей и после войны все-таки смогла нас крестить.

В этом отношении жизнь всех нас поломала: людей, которые родились в начале века, так активно убеждали и словами, и силой, что Бога нет. Хотя мои родные не участвовали  в погромах храмов, но ведь это все происходило на их глазах. Видели, как выносили иконы из церквей, как забирали людей в лагеря – причем не только священников, но и всех, кто был причастен к храму. И все-таки посчастливилось стоять на клиросе рядом со старшим поколением – людьми, которые пережили репрессии. Конечно, вера их была искренней, крепкой. И это оказывало влияние на то, как они пели.

В 50-е годы тоже закрывали монастыри, взрывали храмы. Это тяжко даже вспоминать. Поэтому я очень радуюсь, когда вижу в храме молодежь. Пусть не все из них обладают достаточным мастерством для регентского дела, но свобода, которая есть сейчас у Церкви, дает много возможностей, не говоря уже о той радости, ощущении полноты жизни, которые приносит служение в храме. Храм для меня – это всё.

А как Вы попали на клирос?

– Впервые мне дал послушание певчей в Троице-Сергиевой Лавре мой духовник иеромонах Никон (Преображенский). Когда в 1946 году Лавру вновь открыли, мы с мамой сразу поехали к преподобному Сергию. Там я и познакомилась с отцом Никоном. Он знал, что я хочу служить на клиросе, и достал мне рукописную тетрадь одного семинариста с гласами, чтобы я могла научиться. Она до сих пор у меня хранится как дорогая память. К слову, я училась уже в музыкальной школе на хоровом отделении.

И вот в праздник Рождества Иоанна Предтечи отец Никон благословил меня на клирос. Монахи служили в надвратной церкви Лавры, на богослужение собрались верные чада. Это было время каникул – и их я запомнила на всю жизнь, так как впервые смогла погрузиться в жизнь обители преподобного Сергия.

Мы с мамой остановились у одной женщины в стенах Лавры – теперь там кельи монахов, а раньше были комнаты  жителей города Загорска, ныне Сергиева Посада. Каждое мое утро начиналось с братского молебна в монастыре. Затем ранняя, поздняя литургии и весь день в Лавре…

Изучив гласы и саму службу, я пришла на клирос в Лефортово (храм святых апостолов Петра и Павла), и певчие были весьма удивлены, увидев, что я все хорошо знаю. В то время певцы в храме ревниво берегли свои ноты, которые переписывались от руки, и ни с кем не делились, поэтому достать что-то, чтобы научиться хотя бы гласам, было сложно.

Но вообще мне с учителями повезло: в музыкальной школе заведовал хоровым отделением Варфоломей Александрович Вахромеев (1904-1984), отец владыки Филарета (ныне почетного Патриаршего экзарха всея Беларуси – прим.). Знаменитый преподаватель, составитель фундаментального учебника «Элементарная теория музыки», он, кстати, создал также и «Учебник церковного пения» для духовных школ (написан в 1966-1981 годах, издан в 2000-м). Он очень нас, учеников, любил и старался, чтобы мы получали разносторонние знания. В 6-7 классе мы уже дирижировали детским хором. После школы в 1953 году я поступила в Мерзляковское училище.

Клирос храма Илии Пророка. Людмила Стальская - третья справа. 1971 г..JPG

Особая страница вашей жизни – это храм Илии Пророка в Обыденском переулке, где был один из самых знаменитых хоров Москвы. Каким Вы помните этот приход?

– Я пела там двадцать лет, с 1958 по 1978 год. Этот храм не закрывался. Он был самым ближним к Патриархии, а Патриарх Алексий I называл этот храм «наш приход» и часто приезжал.

Очень наш приход любил Патриарх Пимен, еще будучи архимандритом, а потом и епископом. Почти каждую пятницу, когда он бывал в Москве, он приезжал в наш храм читать акафист у иконы Божией Матери «Нечаянная Радость». В те дни приходило очень много народа, со всей Москвы, прихожан было так много, что стояли на паперти. Служил Святейший молитвенно, четко и ясно произнося молитвословия. Он сам был в прошлом прекрасным регентом и обладал красивым тембром.

Тогда мы спели почти все богородичные концерты Павла Чеснокова и Георгия Рютова. Сейчас их почти не поют – там нужно хорошее соло и вообще хорошие голоса, но у нас были для этого возможности. Также хор пел духовные произведения Александра Архангельского, Александра Никольского, Сергея Рахманинова, Александра Кастальского и других, то есть весь классический дореволюционный репертуар.

А певчие наши собрались из крупнейших, но тогда разоренных московских храмов. «Старая гвардия», то есть в основном люди среднего и старшего возраста, но были замечательные голоса. Они звучали, несмотря на возраст: певцы обладали мастерством, умели владеть голосом. Хотя консерваторского образования ни у кого не было.

Каждый из них – а хор был для такого маленького храма достаточно большим, около 20 человек – обладал удивительным тембром. И звучание того хора нельзя даже близко сравнить с манерой некоторых современных церковных хоров петь все «бесплотно», от и до – одним звуком. Почему-то сейчас считается, что если поешь в храме, значит, нужно петь все одинаковым заунывным звуком, не говоря уже о дефектах звучания – например, некоторой гнусавости, без дыхания. А ведь написано: «Пойте Богу нашему». Именно «пойте»!

Помню свои впечатления, когда мне довелось побывать в Киеве и послушать хор Михаила Петровича Гайдая (1878-1965), регента хора Владимирского кафедрального собора. Хор там был большой, около 50 человек, и все с голосами. Вот это да! Это замечательные украинские голоса, особенный звук!

Кстати, наш регент в Ильинском храме, Василий Афанасьевич Хлебников, сохраняя тембровую яркость, всегда добивался идеального ансамбля, не допускал нигде «торчка». Не разрешал прибавлять звук там, где не надо, была чисто «хоровая» настройка. Это особая культура звука. Вспомните, как описывал Павел Григорьевич Чесноков, как он специально отбирал голоса в свой хор, чтобы тембры сочетались друг с другом, подбирал ансамбль?

Сам наш Василий Афанасьевич окончил знаменитое Синодальное училище и был музыкантом высочайшего класса, работал совместно с Чесноковым. Слух у него был абсолютный, так что камертоном он не пользовался, просто держал его в руках во время службы. Совсем недавно я вновь вспоминала Василия Афанасьевича и самым неожиданным образом нашла место его упокоения. Пошла навестить могилу мамы на Введенское кладбище – и вот случайно обнаружила его могилу, причем совсем рядом с маминой.

Певчие наши, кроме послушания в храме, пели и в капелле Александра Юрлова, и у Клавдия Птицы. Юрлов, когда решил исполнять духовную музыку со своим хором (а он в этом деле был первый), приходил к нам послушать – считывал манеру исполнения, звуковедения и другие особенности.

Л,Г,Стальская с ученицами Регентской школы в Троице-Сергиевой лавре 1 (1).JPG

Хоры каких московских церквей так же, как и хор Ильинского храма, хранили традиции дореволюционного церковного пения? Чем отличалась в те времена общая атмосфера на клиросе, и как она менялась с годами?

– Так как в 60-70-е годы в Москве было мало приходов, хоры в каждом храме были полноценные, то есть не менее 24 человек, а в соборе – сорок восемь. Как и сегодня, многое зависело от настоятеля. Ну, и во времена Патриарха Пимена, который сам был мастером церковного пения, каждый священник старался в своем храме сделать хороший хор, чтобы перед Предстоятелем было не стыдно.

Мы еще застали старое поколение регентов-«синодалов». Славились своими хорами храм святителя Николая в Кузнецах, храм Преображения Господня в Богородском, где был регентом Серафим Виноградов, Елоховский собор и его регенты Виктор Комаров, Геннадий Харитонов. Также известны были в Москве такие талантливые регенты, как Озеров, Кондратьев, священник Александр Машков, Герман и Владимир Агафонниковы и другие. Вообще, регентом в храме мог быть только мужчина. Но хотя среди дирижеров было много долгожителей, постепенно старое поколение уходило из жизни. Оставались их ученики – те, кто пел у них в хоре и на практике перенимал все традиции. Среди них были и женщины, они и становились регентами. Одной из первых была покойная ныне замечательная Елена Павловна Машкович (в постриге монахиня Иоанна) на клиросе храма во имя иконы Богородицы  «Троеручица», а позже – церкви мученика Иоанна Воина.

Советским обществом не приветствовалось, если молодой талантливый музыкант, да и просто молодой человек, был в храме. Например, когда к нам в храм приходил Юрлов, певцам, знавшим его, приходилось прятаться во время службы. Помню, как шли мы с моей дочерью в храм, а по пути нам комсомольские работники встречаются и ругают: «Ну ладно, старуха идет, а ты-то куда, молодая». Со временем всех этих строгостей поубавилось, но предубеждение у людей оставалось.

Потом, к 1000-летию Крещения Руси, уже потихонечку началось возрождение. Из училищ, из консерваторий стали постепенно «выползать» профессионалы на клирос. Но многие из них открывали для себя мир Церкви, что называется, «с нуля».

И все же повторю: многое зависело от настоятеля и старосты. Создать хороший хор, пригласить хорошего регента – это все идет от них. Меня Господь привел регентовать в разных храмах: Успения Божией Матери в Новодевичьем монастыре, Петра и Павла в Лефортове, Ризоположенском в Леонове, в подмосковных храмах: Рождества Христова села Беседы Ленинского района, Преображения в Железнодорожном, Нерукотворного Спаса в Лобне. И везде это было одновременно послушание и творческое сотрудничество с певцами, священниками и, конечно, настоятелем.

Л,Г,Стальская с ученицами Регентской школы в Троице-Сергиевой лавре.JPG

Около двадцати лет своей жизни Вы отдали Регентской школе при Московской духовной академии, совмещая преподавание с регентским послушанием в московских храмах…

– Начиналась Регентская школа как кружок церковного пения с 1950 года. Затем он был преобразован в Регентскую школу при МДАиС, заведующим стал архимандрит Макарий (Веретенников). Как раз в это время я пришла работать туда в качестве педагога сольфеджио и дирижирования. У меня тогда уже было хорошее знание всего церковного репертуара и 20 лет опыта преподавания сольфеджио – я работала в своей музыкальной школе Бауманского района, где готовила на вечернем отделении ребят к поступлению в училище. Поэтому меня пригласили преподавать в Регентскую школу. Постепенно дело у нас развивалось, был большой набор – до 40 студенток.

В Лавре, конечно, на меня особое влияние оказал отец Матфей (Мормыль). Раннюю службу он проводил смешанным хором, и в нем участвовали и мои студентки.

Как известно, он усвоил и традиции регентов-«синодалов», и традиции пения разных русских монастырей. И для него главной основой был текст. Это суть службы. На репетициях он своеобразно и понятно работал над текстом, объяснял слова стихиры и так далее. Отец Матфей был не только регентом, но и преподавал богословские предметы в МДА.

Если вы меня спросите, какой самый главный недостаток у современных церковных хоров, я вам скажу: не слышно, что именно они поют. Иногда вступают – и даже я, профессионал, не с первой секунды соображаю, какое песнопение  зазвучало. А что говорить о прихожанах?

Об этом же говорил мой регент-«синодал» Василий Хлебников. Суть службы – в стихирах. Репетиции у нас начинались со стихир, уделялось внимание четкому произношению и сути текста. А если звучат одни гласные, а согласных нет – ничего не понятно. Работали и над ударениями; сейчас иногда бывает и два ударения в одном слове. Даже если музыкальная фраза у композитора построена так, что кульминация приходится на безударный слог, мы не должны искажать слово, мы сознательно здесь убираем звук, убираем окончания и так далее.

Редко встретишь такое детальное внимание к тексту. Может быть, дело в квалификации певцов? Иногда дай Бог бы спеть партитуру более-менее чисто, уже «не до жиру».

– А внимание должно быть. Основная, на мой взгляд, проблема – что часто у современных певчих уже нет той молитвенности, которая была в старых хорах. Я в юности пела вместе со своими старшими собратьями по клиросу. Они, несмотря на репрессии, продолжали приходить в храм. Я чувствовала их крепкую веру. Они и пели по-другому.

Уже почти везде поют по-светски: главное, чтобы был ансамбль-строй, спели быстренько и пошли своими делами заниматься. Правда, иногда и ансамбля тоже нет… Но все равно, доносите текст, работайте над этим. Тут опять имеет значение батюшка – если он это видит, понимает, если он любит церковное пение, то обратит внимание. Регенту приходится искать певцов разных, в том числе и работающих просто за зарплату, не церковных, и с ними тоже надо работать. Годы идут, и многое меняется в церковной жизни. Но огорчает, если слышишь при пении церковной музыки чисто светский настрой, необоснованные паузы, песнопения не для храма, а для концерта.

Как-то раз в Академии был выпускной, и студенты под руководством отца Никифора (Кирзина) подготовили вместе с областным оркестром для концерта кантату Сергея Прокофьева «Александр Невский». Дирижер оркестра Владимир Понькин после всех репетиций и выступления поделился за столом с владыкой-ректором впечатлениями: «Вот теперь я понял, чем отличается пение светского хора и церковного! И подача звука, и даже особое внутреннее настроение – все другое».

Вот этого сегодня хорам в храмах и не хватает. Говоря прямо – не хватает духовности, а ведь откуда ее взять? «Все мы вышли из комсомола»… Если в семье нет этой традиции, молодым воспитать ее в себе трудно.

432764.png

Но ведь где-то еще сохраняется преемственность поколений?

– Кто-то, конечно, унаследовал это, слава Богу. Работают ученики выдающихся регентов: Н. Матвеева, Агафонниковых и других. И в Елоховском соборе, и у Сергея Ивановича Беликова, и во многих других храмах можно по-прежнему услышать действительно церковные хоры.

Но хор – это тонкий инструмент, и если, например, нет стабильности, все время меняется состав, священник, староста, регент, ничего не получится. Да и регенту тоже нужно свой слух настроить, узнать службу, попеть самому на клиросе. Ведь часто молодой музыкант еще не попоет нигде, а уже сразу – регентовать, не вникнув в суть церковного пения. Сейчас совершенно другая нюансировка, раньше намного тоньше все пелось.

А часто бывает, что регент старается вести певчих, и его голос выделяется из всего хора. Регент должен вести хор жестами, взглядами, а не быть «запевалой».

Правда, сейчас есть сильные регентские курсы в разных местах, и уже можно научиться. Не говоря уже о литературе, которой не было раньше. Особенно если есть база: профессиональное светское музыкальное образование, например, музыкальное училище.

То есть все-таки рецепт успеха – это профессиональное музыкальное образование плюс клиросный опыт?

– Пожалуй, да. Но также и знание службы, и все-таки регентское образование. Сейчас регентские училища хорошо воспитывают.

Мы забыли к нашему «рецепту» добавить настоятеля…

– Когда я принимаю экзамены на регентских курсах, я всем выпускницам желаю найти «своего» батюшку, который будет вас понимать, с которым бы был полный тандем. Вот мне довелось общаться и работать с замечательными пастырями. Один настоятель так великолепно читал ектеньи, что весь народ в храме замирал. Мы подбирали разную музыку ектеньи, и всегда этот момент службы был благолепным и торжественным. До сих пор помню, как мы тогда молились.

И еще важно для регента все время учиться, искать, слушать, следить за разными дирижерами, в том числе и симфоническими.

А что насчет репертуара? Музыка каких веков и в каком сочетании, по Вашему мнению, может органично звучать на современном клиросе?

– По этому поводу вспомню, как отец Матфей (Мормыль) говорил за совместной трапезой (а он был очень открытый, всегда рассказывал, приводил яркие примеры): «Ну не могу я петь знаменное пение в Трапезном лаврском храме! Посмотрите – совершенно другая архитектура, кругом всевозможные фрукты висят, цветы. Но вот в Троицком соборе уже давно звучит только знаменный распев». Еще отец Матфей считал, что некоторые моменты службы – степенны догматики, светильны – не только можно, но и нужно петь знаменным распевом, нельзя забывать наши древние традиции. Кроме того, он вводил элементы старого устава. Ведь очень много сейчас обрезается, иногда по одной стихире остается.

Вообще произведения регент подбирает в зависимости от состава – какие у кого есть возможности, какие голоса в наличии.

Но главное, если ты не можешь молиться, как ты будешь петь? Увлекаетесь, куда на какую ноту попасть, а вы обратитесь к Господу в этот момент. Помню, как-то я регентовала, пели «Милость мира» Серафима Виноградова. Смотрю – альт рядом со мной плачет. Спрашиваю потом: «Ты чего?» Она: «Ой, как хорошо сегодня помолилась». Видимо, моя скромная попытка молитвенного воздыхания передалась хору.

Еще я очень люблю праздничные службы. Например, на Пасху: даешь высокую тональность (а сопрано у меня были всегда отличные) – и все звучит радостно, торжественно, сердце ликует.

Хуже всего, когда поют все ровно и одинаково от начала до конца. Все нюансы, все замедления-ускорения должны быть подчинены слову, смыслу.

Беседовала Антонина МАГА, корреспондент ТАСС
Специально для портала «Приходы»

 

Поделитесь этой новостью с друзьями! Нажмите на кнопки соцсетей ниже ↓